Все это не могло не оказывать известного влияния на местное население. И, начиная с конца 1821 г., в Чечне идет глухое брожение. Уже в это время заметна связь будущих руководителей чеченского движения с Дагестаном. Они долго живут в Дагестане и привозят оттуда в Чечню первые, неясные пока идеи того, что через несколько лет получит имя мюридизма.

Пока мюридистская концепция в ее применении к кавказским условиям еще не выработалась, но, очевидно, она начинает уже появляться, хотя влияние идей мюридизма на чеченское восстание 1825 г. не было решающим, оно не было способно пока придать восстанию достаточно ярко выраженную религиозную окраску. Правда, официальная переписка говорит как будто бы о довольно крупной роли религиозного момента в подготовке восстания. Так, генерал Греков пишет: «Разбойники, употребив все обманы для народа уверениями в помощи дворов турецкого и персидского в продолжение прошедших лет, и видя, что им уже не верят, вздумали прибегнуть к религии». Это заявление основывается на таких фактах, как провозглашение имама, объявление священной войны и т.п. Поэтому и необходимо признать, что магометанство и газават играют в 1825 г. некоторую роль в идеологии восставших, но того религиозного оформления, которым отличаются позднейшие движения, здесь нет совершенно.

Доказательством тут может служить место из другого донесения того же Грекова: «Многие сами говорят, что пророк — мошенник, руководимый Бей-Булатом, но всеобщим стремлением и желанием вольности… увлекаются, и одни верят от души, другие притворно, но не смеют противиться многочисленной партии верующих». Это последнее замечание Грекова чрезвычайно ценно для нас. Ни в одном, пожалуй, документе эпохи истинные причины восстаний не выявлены так ярко, как в приведенной цитате. Мусульманство, шариат, чистота веры — все это было оболочкой, под которой скрывалось «стремление и желание вольности», вольности от колониальной эксплуатации и вольности от местных феодалов.