В погоню за беглецами пустились старшина Варлам Денисов с двумя казаками и почти вся регулярная конница из отряда полковника (уже полковника!) Ивана Михельсона. Сорок верст скакали они за осколками армии Пугачева, меняя аллюр с галопа на рысь — уж очень заманчивой казалась перспектива изловить «главного злодея», державшего в страхе империю Екатерины Великой: матушка могла и наградить. Но лошадь самозванца оказалась и на этот раз проворнее. Не останавливаясь, Пугачев заговорил, обращаясь к депутату Горскому:

— Вот, друг мой, мы растерялись, и хлеба у нас нет. Скажи, что делать?

Сотник ничего не ответил, только плечами пожал

— Сколько нас осталось? Наберется ли с тысячу человек? — спросил Емельян у яицких сообщников.

— Нет, батюшка, много до тысячи недостает.

И снова — к Горскому:

— Можно ли отсюда пройти в Моздок?

— Я, сударь, в Моздоке не бывал и не знаю.

— А что нам, батюшка, в Моздоке делать? — зашумели казаки.

— Лучше перейдем через Волгу и дальше морским берегом — на Яик. Там хлеба и лошадей добудем.

— Ну хорошо, поедем на Яик, — согласился Пугачев.

Жалкое зрелище являл собою «великий государь». Вчера еще уверенный в себе, Пугачев болезненно переживал катастрофу, не стесняясь слез, горько оплакивал потерю верных своих полковников, убитых, пропавших без вести или плененных под Оренбургом, Казанью, Царицыном. Осталось у него не более двухсот яицких казаков да столько же «всякой сволочи» и среди них ни одного из тех, с кем затеял он почти год назад свою грандиозную авантюру, стоившую жизни; многим тысячам доверившихся ему людей, разора больших и малых городов, станиц и деревень. Советоваться теперь приходилось с теми, кого только что ради поощрения пожаловал он чинами и званиями, наградил медалями. А они между тем начали уже плести сеть заговора против своего благодетеля во имя спасения собственных шкур…

Пугачев нарушил молчание.