В начале июля Голощекин выезжает в Москву, где останавливается на квартире Свердлова. Они обсуждают организацию предстоящего убийства Царской Семьи и уничтожения его следов. Не последнее место в предмете обсуждения занимают и Царские драгоценности. Не исключено, что тогда же именно Голощекин получил от Свердлова текст, состоящий из магических цифр и знаков, который Юровский должен был написать после убийства Царской Семьи. Выросшему в среде невельских хасидов Голощекину близка эта идея, но вряд ли он был посвящен в смысл этих надписей, составленных хранителями тайн магических и религиозных ритуалов.

14 июля Голощекин возвращается из Москвы, и начинается заключительный этап Екатеринбургского злодеяния. Прямых свидетельств присутствия Голощекина в доме Ипатьева в ту ночь нет, «но в записи беседы с сыном М.А. Медведева-Кудрина, участника расстрела, члена Уральской коллегии ЧК, рассказывается, что Голощекин пришел в комнату убийства, а до этого «гулял по площади и слушал выстрелы».

«Это была природа, порочная до садизма; он любил слушать подробные рассказы о пытках, которым подвергались жертвы в чрезвычайках, сам же при пытках по трусости не присутствовал»130. Голощекин был единственным, не оставившим воспоминаний или рассказа кому-нибудь об убийстве Царской Семьи в Екатеринбурге. Впрочем, в его следственном деле, возможно, есть показания о «Филипповом суде», заслугой в котором он мог пытаться спасти свою жизнь, «пока не был убит без суда во дворе Орловской тюрьмы 11 сентября 1941 года».

Советский поэт М. Светлов (Шейнкман) запечатлел «подвиг» цареубийцы в известном стихотворении «Пирушка» (1927), название которого перекликается с пиром Валтасара из одноименного стихотворения Г. Гейне.