В ЦК Союза союзов, не находя в его составе штатских Наполеонов, я лично очень скоро пришел к пессимистическому выводу. От брест-литовских переговоров я не ждал ничего хорошего для России и ни в малейшей мере не разделял наивных иллюзий союзных дипломатов в Петрограде, ожидавших возвращения большевиков к союзной ориентации. Но я не мог встать и на оппортунистическую позицию слепого германофильства Нольде. Те заявления, которые впоследствии сделал Гинденбург, сказавший в начале 1918 г., что Германию судьба России не интересует, вытекали из самой сущности германской поддержки большевизма в России. Россию надо было вывести из строя, и это было все. Дальнейшее же зависело не от взглядов Германии, а от окончательного исхода войны на Западном фронте.

Деятельность Нольде, который не раз намекал мне на возможность совместной работы с ним в указанном германофильском направлении, не могла иметь никакого исторического оправдания, и впоследствии я не раз радовался, что ответил решительным «нет» на предложения Нольде. Правду сказать, меня начинала тяготить роль активного участника саботажа. При его полной бесперспективности это положение было не таким легким, мы чувствовали, что на нас смотрели люди, изверившиеся в политических партиях. Вместо того чтобы выявить свое политическое творчество, они хотели и ждали от нас чудес в борьбе с большевиками, а мы знали и чувствовали, что все плотины безнадежно прорваны и большевистская революция должна затопить всю бывшую Российскую империю.

Единственной надеждой оставалась русская периферия, т. е. окраины и дальняя провинция. То, что с такой силой испытывал В. Н. Пепеляев, стремившийся в Сибирь, испытывали и мы все в Петрограде. В центре России сопротивление большевикам было бесполезно, но мы колебались, что лучше — наше «бегство» на край России или присутствие нас, антибольшевиков, в центре России.

По этому поводу у нас и происходили оживленные обсуждения в комитете ОСМИДа. Козаков высказывал мысль, что окраины России, менее зараженные, должны и раньше.