В 1922 г. моей матери удалось добиться «денационализации» сочинений отца, и с 1 января 1923 г. авторские права снова вернулись к нам. Но тогда для нас это был большой материальный удар. Предчувствуя, что положение вещей в политическом отношении нескоро исправится, я отвез своих младших сестер в Нижний Новгород, где они должны были оставаться поблизости от старшей сестры. Я не без сожаления уехал из веселившегося напропалую Сормова в мрачный Петроград, где происходила величайшая историческая ломка старой России.

По приезде в Петроград в середине января 1918 г. я, вопреки ожиданию, нашел чрезвычайное оживление. Комитет ОСМИДа был взволнован слухами о предстоящей оккупации Петрограда немецкими войсками в связи с неудачей брест-литовских переговоров. Совершенно случайно через одного балтийского немца, служившего в немецкой миссии в Петрограде, появившейся сразу же после октябрьского переворота, я узнал о том, что оккупация Петрограда в немецких петербургских кругах считается почти неминуемой.

Этот немец приходился племянником нашей бонне из балтийских провинций и не только не скрывал оккупационных планов немцев, но сказал, что им в миссии велено было «подготовить» население Петрограда к немецкой оккупации.

Может быть, такие слухи об оккупации намеренно распространялись германскими источниками в Петрограде, чтобы «пугнуть» большевиков, но, во всяком случае, они достигли цели, население «подготовлялось» весьма энергично, и надо сказать, что после большевиков, заставлявших «буржуев» счищать снег на улицах и вообще пользовавшихся всяким случаем, чтобы показать свою власть над саботажниками, русская интеллигенция не пугалась перспективы германской оккупации. Наряду с «оккупационными» слухами носились слухи из явно черносотенных источников о якобы предполагавшемся монархическом перевороте, и по рукам ходили списки будущих министров. Возбуждение было настолько велико.