Учредительным собранием будет настолько слаба, если не вовсе фиктивна, что в минуту опасности народ не поддержит своих избранников — опасности, с которой тогда никто из моих собеседников не желал считаться. Они говорили, что опасность Учредительному собранию может грозить только от правительства, как это было с Государственной думой, а в лояльности Временного правительства по отношению к Учредительному собранию никто из них не сомневался.

Да и, действительно, опасности от Временного правительства Учредительному собранию быть не могло. То, что ретроспективно нельзя квалифицировать иначе, как величайшую наивность, но что удивляло меня больше всего, так это то, что и после июльских дней многие продолжали думать, что правительство, избранное Учредительным собранием, будет в совершенно иных условиях, чем Временное, и что никто не осмелится занести руку над народным, избранным всеобщим голосованием правительством. Ни среди правых, ни среди левых я нигде не слышал сомнений на этот счет. Наоборот, всеобщее убеждение этой комиссии, бюро которой было потом арестовано большевиками, состояло в том, что полоса тревог и волнений, окружавших Временное правительство, сменится полосой напряженной, правда, но спокойной работы, а ахиллесовой пятой Временного правительства считалось то, что оно не санкционировано «народом», представленным в парламенте. Так думали в комиссии по созыву Учредительного собрания.

В моем докладе Терещенко при утверждении положения о выборах в Учредительное собрание я не скрыл от него моих опасений, что, учитывая основные предпосылки этого положения, в особенности отсутствие связей избранных депутатов с местным населением, которые совершенно сознательно разрывались в угоду не вполне убедительным доводам о более высоком культурном цензе избранных таким образом депутатов (что отразит, конечно, известные партийные круги, но ни в малейшей мере не выявит лика русского народа), «народным» Учредительное собрание нельзя будет назвать хотя бы уже потому, что многомиллионная масса русского крестьянства.