По всей России антибольшевизма, главным образом русской интеллигенции, задыхавшейся от инертного молчания масс или активного одобрения ими большевистских правителей. Мы и после разгона Учредительного собрания продолжали забастовку, хотя без особенных надежд и иллюзий и, если сказать правду, полагаясь больше на моральный элемент и на русское «авось», думая, что удача может изменить большевикам.

Само собой разумеется, были в ЦК Союза союзов энергичные и молодые люди, которые требовали превращения ЦК в настоящее подпольное антибольшевистское правительство. Они говорили о необходимости выступления чиновничества отдельно от политических партий, безнадежно провалившихся, по их мнению, т. е. стояли за превращение нас в чисто политическую организацию. Но тут-то и сказалось основное противоречие: наши избиратели-чиновники хотели, в сущности, одного — спокойного продолжения правительственной службы. В момент, переживаемый тогда Россией, это было абсолютно невозможно, и мы знали: превратись мы в боевую политическую организацию антибольшевистского толка, мы не были бы поняты и наше «войско» бросило бы нас. В силу этого, не становясь на партийную платформу, мы фактически занимались политикой, т. е. борьбой с большевиками.

Наконец, были и такие фантазеры, которые хотели «упорядочить» саботажное движение, собирать анкеты самого разнообразного свойства, начиная от сведений касательно забастовки и штрейкбрехеров вплоть до политических убеждений, дабы выяснить политический состав бастовавшего чиновничества. Были, наконец, и такие, кто смотрел на саботаж с «архивной» точки зрения. Мне показывали коллекцию карточек одного инженера, который изо дня в день заносил туда все события нашего саботажного движения, весь персонал не только ЦК Союза союзов, но и комитетов всех ведомств Петрограда. Этот же инженер просил нас, членов ЦК Союза союзов, дать ему по всем ведомствам точный список саботажников чуть ли не с адресами. Я решительно протестовал против преждевременной деятельности этих историографов.