Пьер Бруссель, был арестован и препровожден в Сен-Жермен, то поднялись парижане, подогреваемые врагами Мазарини: «Вдруг все взорвались, взбунтовались, побежали, закричали, позакрывали сразу все лавки». Восхищенный Гонди отправился в Пале-Рояль, а за ним следовала «огромная толпа народа, которая вопила: «Бруссель! Бруссель!»» Королева вела себя очень гордо и резко, Мазарини казался уступчивым и смущенным. «Мадам, — сказал один шутник, — Ваше Величество очень больны. М. Коадъютор пришел вас соборовать». Коадъютор (Гонди) надеялся выйти от королевы министром, но вскоре, как всякий ученик чародея, пожалел, что развязал процесс, остановить который был уже не в силах. И он, и первый президент Матье Моле, проявивший, впрочем, большое мужество, были плохо встречены народом. В Париже хозяйничал бунт. В конце концов пришлось выпустить Брусселя. Несчастный был так напуган встретившей его овацией и всем шумом, поднятым вокруг его персоны, что сам предложил прекратить бунт и сложить оружие.

— Но народ был неудовлетворен. Он хотел, он требовал, чтобы его освободили от «Мазарана». Двор сбежал в Рюель. Он оказался бы в большой опасности, сумей его враги объединиться, но была ли у них какая-нибудь общая идея? Чиновники Парламента требовали традиционных свобод для королевства и контроля над налогами. Фрондеры из дворянства устремились на борьбу за возвращение утраченных привилегий и старались расстроить все, сделанное Ришелье. Народ, поднятый принцами и чиновниками — «отцами народа», — перестал им верить. Мадам де Шеврез «не знала других забот, как нравиться своему любовнику». Конде поддерживал двор в военном положении. Тюренн, погубленный прекрасными глазами мадам Лонгвилль, выступил против короля и вел переговоры с испанцами. Вмешательство испанцев привело в ужас всех, кто еще сохранял остатки патриотизма и здравого смысла. Сам Гонди осознал, что все «это походило на крестный ход Лиги».