Особенно старался в этом направлении А. М. Петряев, пытаясь до последней минуты найти такую примирительную форму, которая могла бы сохранить все права за Россией, и в то же время не уклоняться от вопроса о пересмотре целей войны.

У нас в ведомстве не могли не видеть, что, настаивая с упорством Милюкова на Константинополе, мы действительно могли дать повод думать, что война начата Россией исключительно из-за Константинополя, между тем как фактически причиной войны явилось нападение Австро-Венгрии на Сербию, что прежде всего придавало этой войне «освободительный» характер, а именно освобождения всего подъяремного западного славянства. Тщетно Петряев, который, как я указывал в моих записках касательно царского периода, занимался в начале войны славянским вопросом, предлагал Милюкову стать на эту идеологическую единственно правильную «освободительно-славянскую» позицию и предоставить решение вопроса о Константинополе послевоенному конгрессу в зависимости от исхода войны. Милюков непоколебимо стоял на своем, не желая уступать «демагогической волне».

Я помню, как в эти дни Петряев, заведовавший в то время Ближневосточным отделом, а следовательно, и константинопольским вопросом, горько жаловался окружающим, что Милюков продолжает упорствовать и не желает видеть ловушку, которую ему строят его враги. Милюков же, внутренне решив не уступать, все меньше и меньше поддавался влиянию нашего ведомства и, видя настроение наших наиболее ответственных чинов, не желавших менять Милюкова, взгляды которого они уже знали, на нового, неизвестного человека, все больше ориентировался на кадетские круги, непосредственно его окружавшие и готовые уже увенчать его лаврами мученика. Думаю, что и Струве оказал влияние на Милюкова, хотя, конечно, он мог только укрепить его в сознании, что это необходимо сделать, а Нольде он прямо в этом убедил.