Наиболее интересным пунктом был вопрос о пропорциональном избирательном праве и партийных списках, связанных с отсутствием оседлости в данной местности, другими словами, то, что депутатом мог быть всякий, даже совсем не местный человек. Это положение открывало возможность выставить любое лицо от данной местности, сообразуясь исключительно с партийными надобностями, что впоследствии и случилось (в качестве курьеза укажу, что барон Б. Э. Нольде, например, был выставлен от Волынской губернии, с которой буквально ничем не был связан). С другой стороны, положение совершенно обезличивало в глазах населения данные партийные списки и, естественно, устанавливало партийную диктатуру, давая возможность заранее производить социальный отбор в том смысле, что интеллигенция получала полный перевес над простым народом, представители коего, то есть крестьяне от сохи и рабочие с фабрик, могли попасть лишь в виде совершенного исключения.

Это не была оплошность комиссии, это был твердо установленный догмат, родившийся после долгих прений внутри комиссии,— «интеллигентность» состава Учредительного собрания совершенно сознательно была поставлена выше «местной связи» депутата с населением, неизбежная однородность состава в отношении «интеллигентности» была, по мнению комиссии, таким плюсом, который определенно превышал минусы отсутствия «местной связи».

Предполагалось, что на Учредительное собрание ляжет вся тяжесть общегосударственных вопросов, все переустройство Российского государства, а для этого от депутата требуется прежде всего понимание этих вопросов, и так как все будет решаться в общегосударственном масштабе, а «местные дела» будут иметь второстепенное значение, то «интеллигентность» Учредительного собрания — самое важное его качество. В какой мере партийный эгоизм ослеплял комиссию, мне после июльских дней стало ясно из ряда разговоров с ее членами — Гронским, Нольде, Макаровым и другими, которые совершенно не считались с тем, что при этих условиях связь народа.