Тут подошел к самозванцу «бывший у него в толпе полковник Го-лев, мужик старый и высокий, с усами, несколько пьяный, и, держа в руке большой медный крест, стал на колени», спросил:

— Когда же ты, батюшка, пожалуешь меня в бригадиры, ведь я тебе довольно уже служу, навербовал гусар семьсот человек, а триста еще довербую? Полковник-то уже есть на мое место.

«Государь» был в хорошем расположении, смеялся вместе с казаками, шутил:

— Пошел ты, кто пьяных-то жалует. Выводи полк свой наружу. Да и вы, господа, — сказал он стоящим подле, — приготовьте свои полки, выводите в поле и там ночуйте. Только будьте осторожны, неприятель близко, завтра будет у нас работа…

Пугачев осмотрел позицию предстоящего боя, и она показалась ему «хорошей». Одобрили ее и казаки.

«Самозванец же, обратясь к означенному Голеву, уже стоявшему перед ним на ногах, и спросил»:

— А что, старик, часто ли я тебя бивал, когда был еще великим князем?

— Нет, батюшка, однажды только.

— Долго же ты помнишь. А где я бил-то тебя?

— Да в Зимнем дворце, сударь.

Между тем из коллегии пришел секретарь Алексей Дубровский с целым ворохом именных указов. «Император и самодержец Петр III» превзошел не только своих высочайших предшественников, но и потомков. Так, Андрея Овчинникова он пожаловал в генерал-фельдмаршалы, Афанасия Перфильева — в генерал-аншефы, Федора Чумакова — в генерал-фельдцейхмейстеры, Ивана Творогова — в генерал-поручики… Одни из них стали кавалерами всех российских орденов сразу, другие только двух, но не меньше. Видать, воодушевлял перед боем.

«После сего Дубровский читал наставление полковникам, коим образом им быть в походе, чтоб казаки от своих полков не отставали, по ночам не кричали и тем не беспокоили государя».

Естественно, все поздравляли друг друга и принимали поздравления, благодарили «великого государя Петра Федоровича», потом пошли в «царский шатер» и, как слышал Горский, пили там водку. Похмелье было мучительным…