И белоснежные скатерти, столы, уставленные обычными российскими яствами, наливками и вином, разливаемым в старинные стаканчики, то уже по всему было заметно кольцо надвигающихся бедствий, и никто здесь в провинции не обманывался, понимая, что прежнему беззаботному житью пришел на этот раз несомненный конец.

Известие о разгоне Учредительного собрания поставило в политике крест на ожиданиях быстрого переворота изнутри России. Что же касается гаданий насчет будущего, то что оставалось делать, как не гадать? Нигде я не видел и не чувствовал ни малейшей поддержки антибольшевистской агитации. Было в Нижнем Новгороде и саботажное движение, но я его наблюдал в самом центре, а в провинции видел только отголоски самого по себе мертвого движения. Любопытно, что огромное большинство рабочих в Сормове поддерживало эсеров, но это нисколько не помешало большевикам навязать им свой «заводской комитет по назначению», и с этими эсеровскими симпатиями большевики абсолютно не считались. Рабочие могли воочию видеть, как большевики будто бы от их имени действуют против них самих. В то же время национализация делала свое дело, и никто на заводе не думал оказывать большевикам сопротивление.

Я пишу про то, что видел осенью 1917 г. На митингах большевистских ораторов освистывали, но на самом деле они были господами положения. Многое изменилось и в быту, и позже, приехав вторично на более долгий срок, я лучше увидел разницу между Сормовом в царские времена и Сормовом большевистским. В начале декабря я вернулся в Петроград, который за это время еще больше укрепился в большевизме.

По приезде в столицу после разгона Учредительного собрания я попал на квартиру моего родственника профессора с освобождением П. П. Тройского, который вместе с другими членами Комис- Л. В. Урусова сии по созыву Учредительного собрания — бароном Б. Э. Нольде, В. Д. Набоковым, М. В. Вишняком — находился в тюрьме. Я сразу же по приезде говорил с Гронским, который вызвал меня по телефону и попросил прислать ему необходимые вещи.