Эта мысль легла в основу белого движения, начавшегося именно с периферии России. Другое мнение заключалось в том, что, даже побежденные и загнанные в подполье, мы более опасны большевикам, пока находимся в центре России — Петрограде и Москве, чем когда ринемся с насиженных мест и начнем борьбу с большевиками в совершенно новых условиях, среди чуждого нам населения. Защитники этого взгляда были обычно сторонниками «эволюции» большевиков и говорили, что революционный пыл с них быстро сойдет под влиянием прозы русской жизни, не позволяющей думать о социалистическом рае в такой стране, как Россия начала XX века.
Русская интеллигенция, объединенная в начале саботажного движения, впоследствии раскололась: одни действительно поехали на окраины России и прошли все этапы белого движения вплоть до эмиграции, другие же остались и приспособились к новым, советским условиям. Но уже осенью 1917 г. было ясно, что этот раскол произойдет по указанной линии. Ошибкой было бы думать, что все, кто принял участие в саботажном движении и даже кто его возглавлял, были готовы к длительной борьбе с большевизмом. Психологически казалось абсолютно невероятным, чтобы вековые устои жизни России сразу рухнули, водворение большевизма представлялось в виде кошмарного сна, который неминуемо должен был рассеяться, а вместо этого оказался сном вчерашний российский быт.

По всем этим пессимистическим мотивам в начале 20-х чисел ноября я уехал на две недели в Нижегородскую губернию к сестре, где мой зять был помощником директора крупного заводского центра — Сормовских заводов. Отчаяние охватывало меня в Петрограде именно потому, что я лучше других знал об истинном положении вещей, и я с радостью ехал в провинцию. В то же время мне хотелось посмотреть, как провинция воспринимает большевистский переворот. Две недели, проведенные в Сормове, были для меня весьма поучительными.